Мацес: истории, рассказанные Дашé - Андрей Матусовский

или амазонским испанским. Чарапа не имеет диалектов, его выделяют как отдельную ветвь испанского языка. Говорящие на нем плохо понимают стандартный испанский язык. Некоторые языковые конструкции чарапа ассоциируются исследователями с сельским населением, прежде всего с коренными жителями Перуанской Амазонии. В чарапа выявляют лишь незначительные отличия, проявляющиеся при использовании его в городах региона.

Большинство названий животных, птиц и рыб имеют в лоретанском испанском обозначения, не совпадающие с названиями тех же животных в других испаноговорящих странах Амазонского региона. Например, в Венесуэльской или Колумбийской Амазонии тапира (Tapirus terrestris) зовут «данта», а в Лорето – «сачавака»; ягуара (Panthera) – «ла тигра», в Перу – «оторонго». Исключением является анаконда (Eunectes murinus), которую повсеместно в Амазонии и Оринокии обозначают словом «сукури».

Мацес, даже говоря на родном языке, используют различные слова и идиомы чарапа.

На лоретанском испанском: исанго – личинка песчаной блохи; уапека – рыба паяра (Hydrolycus scomberoides). Также в местном испанском языке много заимствований из языка кечуа: к примеру, яку на кечуа – вода. Многие реки и ручейки в регионе Лорето имеют приставку «-яку». Лобояку – это река речных волков; лобо – волк, так в Перуанской Амазонии называют гигантских речных выдр (Pteronura brasiliensis) за их бойцовский нрав и стайный образ жизни; яку – вода.

На берегах Гальвеса расположено шесть деревень мацес.

Около двух часов дня мы делаем остановку в общине мацес Хорхе Чавес, чтобы перекусить. В деревне почти нет людей. Единственный встреченный нами мужчина говорит, что все ушли куда-то по своим делам, возможно на чагру. Экономя время, едим на берегу, сидя в лодках, затем вновь отправляемся вверх по реке.

Каноэ мацес на Гальвесе. Женщина прячется от палящего солнца под зонтиком

Заготовки из листьев пальмы вскоре станут крышей жилища

Курятник в Хорхе Чавес

За световой день мы не успеваем достигнуть конечной точки нашего маршрута – деревни мацес Буэн-Перу: темнеет. Чтобы Шава, сидящий на корме лодки, у мотора, мог видеть дорогу, Хосе подсвечивает ему водное пространство мощным электрическим фонарем.

Примерно 40 минут двигаемся в полной темноте и наконец приходим в Буэн-Перу. Нас встречает Унан, мы радостно приветствуем друг друга.

На ночлег я разместился в доме Шавы. Даже в темноте мне показалось, что за прошедший год Алисия сильно сдала физически; вероятно, всему виной болезнь, на которую она жалуется: после еды у нее начинаются боли в животе, постепенно переходящие на спину. Просит у меня помощи, но я не врач, мне сложно понять, от чего ее следует лечить; по симптомам похоже на какую-то почечную недостаточность. Мы находим наиболее подходящие с нашей точки зрения для ее случая таблетки и предлагаем Унан их выпить.

Над Буэн-Перу раскинулось фантасмагорическое ночное небо, отчетливо видны все звезды, планеты, Млечный Путь; как же увлекательно и здорово смотреть на это чудо природы!

Кане за прядением

Утром вместе с мацес решили посетить чагру, располагавшуюся примерно в километре от Буэн-Перу, чтобы посмотреть, как культивируют различные растения. Неожиданно для всех Шава обнаруживает на чагре еще маленькую, но уже очень опасную гремучую змею – каскабель, как ее здесь называют. Однако Шава не стал ее убивать, чем очень удивил меня, поскольку на чагре постоянно бывают люди, большинство мацес ходят босиком и присутствие здесь ядовитой, смертельно опасной змеи выглядело нежелательно.

Кане находится в Буэн-Перу, но завтра она планирует отправиться вместе с нами в малоку на Лобояку. Пожилая женщина говорит, что ей больше нравится жить в малоке. В сравнении с прошлым годом Кане выглядит совсем неплохо. Она узнает меня и предлагает нам, возвращающимся с чагры мимо ее дома, зайти внутрь, угощает бананами и папайей. Она сидит в гамаке и скручивает на маленьком деревянном веретене с глиняным колечком-стопором нить из белого пушистого комочка хлопка. Из этой нити она плетет традиционные нарукавники мацес; я впервые вижу, что их делают из белоснежного хлопка и никак не окрашивают. Нарукавников у нее несколько пар; возможно, их окраской она или даже кто-то другой займется позже, не знаю.

Я хочу обменять на кусок мыла пару нарукавников белого цвета, но Кане просит за свой труд еще кусок мыла; хорошо, я приношу ей второй кусок. Кане не прочь получить за свое ремесло какие-то деньги, но в итоге мы ограничиваемся торгово-обменными отношениями.

Недалеко от дома Кане сестра Шавы готовит фаринью, подсушивая на большом металлическом противне, закрепленном над горячими углями, сырую маниоковую массу, перемешивать которую большой плоской деревянной лопатой ей предстоит около трех часов.

Пользуясь случаем, внимательно изучил интерьеры жилищ Кане и сестры Шавы. В каждом жилище, построенном полностью из природных материалов, стоящем на сваях, живут около восьми – десяти человек. Интересно устроен очаг: поскольку пол выстлан древесной корой, очаг оборудован на своеобразном деревянном постаменте, похожем на крупный квадратный журнальный столик на четырех ножках, чья столешница приподнята над пожароопасным настилом сантиметров на сорок. Возвышающаяся платформа выложена глиной и камнями – таким образом устраняется критическое соприкосновение огня и дерева. Рядом с очагом хозяева подвешивают гамак так, чтобы можно было из него дотянуться до места приготовления пищи. Кане, полулежа в гамаке, непринужденно помешивает в котелке варево, томящееся на открытом огне.

Каждый день женщины приносят с чагры необходимое для питания семьи количество маниока

После возвращения с чагры ко мне подходят Шава и Хосе, оба с напряженными лицами. Они говорят, что недавно мацес избрали нового главу их территории, который живет, как я понял, в поселке Паухиль на Гальвесе; так вот, глава мацес, с их слов, разрешил нам присутствовать в малоке на Лобояку всего четыре дня. Что за глупость? Я настаиваю на том, что мы должны провести в малоке больше времени. В конце концов, я не очень понимаю, каким образом глава мацес может проконтролировать нас в отдаленной общине, где нет никакой связи. Наконец мы принимаем совместное решение, что неловкая ситуация должна быть разрешена на месте, в малоке: сколько дней нам разрешат остаться люди, столько мы и пробудем.

Здесь следует разъяснить возникшую ситуацию. Есть мацес и есть люди, не являющиеся мацес, помогающие организовать логистику экспедиций. Главы мацес стремятся получить больше денег за возможность чужакам посетить их общины. Люди, обеспечивающие логистику экспедиций (я их называю полупроводниками), зарабатывают гораздо больше денег, чем сами коренные жители – непосредственные проводники на местности. Они позволяют экономить время, так как с ними можно заранее, еще из дома, договориться по интернету об интересующем тебя маршруте. Поэтому в некоторых случаях есть резон подключать к организации экспедиции таких людей, которые берут за свои услуги деньги; как правило, это метисы или белые. К примеру, Эктор – типичный «полупроводник». Коренным жителям от «полупроводников» достаются незначительные деньги. Возможность заработать имеют люди, которых нанимают мотористами, носильщиками, проводниками, жены мотористов, готовящие еду на привалах. Как несложно догадаться, это узкий круг ближайших родственников и их друзей; большинству других жителей общины от визита чужаков практически ничего не перепадает, в лучшем случае какие-то подарки. Порой возникают зависть и недовольство, иногда охватывающие также соседние общины – слухи в Амазонии распространяются быстро, – поэтому на собрании общин может быть принято решение о запрете их посещения чужаками.

К примеру, именно такой случай произошел со мной при организации второй экспедиции в Колумбийскую Амазонию. Коренные жители верхнего течения реки Пирапараны приняли коллективное решение не пускать к себе чужаков, чтобы у обитателей разных деревень не возникало зависти в отношении общин, в которых в силу оптимальных логистических условий останавливались внешние посетители и которые получали бо́льшую часть материальных благ от пребывания визитеров. Тогда